МУК "Библиотека Томилино" Нам с Вами по пути!

Военное Томилино в воспоминаниях Анатолия Игнатьевича Приставкина из интервью 2006 г.

Анатолий Приставкин (17.10.1931 г. - 11.07.2008 г.) во время войны был воспитанником детского дома в Томилино.

В моей биографии Томилино было особым местом, потому что до этого я бродяжничал по детдомам Урала, Сибири, не осознавал себя, был маленьким, а Томилино стало местом, где вдруг я осознал себя как личность, которая может сама себя защищать от банд, от злых воспитателей, от милицейских работников... В одном из моих рассказов описано, как однажды мою жизнь проиграли в карты, я вышел в туалет в трусиках и никто не предполагал, что я могу убежать по снегу босиком.

Я написал Оду платформе, тогда она была деревянная и под ней можно было схорониться, а это - почти километр расстояния. Над головой проходят люди туда-сюда: кто-то корочку обронил или картофелину - она твоя... Бычок упадет - он твой... Под платформой очень хорошо было жить: в теплое время мы спасались ото всех там. Один раз козу украли, но она заблеела от голода и нас раскрыли. А если (вдруг!) находили деньги или пирожок, - это праздник был, это первомай какой-то!

А еще ценилась необыкновенно книга! Вы знаете, что книга была в детдоме валютой. Почему то особой популярностью у нас пользовался роман Гюго. Я его рассказывал, а за это получал корочки хлеба. А рассказывать его можно было месяц.

Иметь книгу - это была редкость фантастическая, потому что невозможно было ее достать. Рядом со станцией в Томилино горел 2-х этажный деревянный дом, и мы, конечно, побежали "шарашить". В горящем доме можно было найти какой то "корм". Мы его и нашли - кастрюлю супа. Крыша вот-вот обвалится, и вдруг я увидел обгоревшую книжечку и я стал обладателем невероятного романа, который помню наизусть - "Всадник без головы". И это было первое сильное впечатление от литературы.

А потом появилась другая литература. Я заучил некоторые вещи из "Черной стрелы": "Четыре я стрелы пущу и четырем я отомщу. Сэр Даниель, исчадье зла, тебе 4-я стрела". И так же был совершенно счастлив, вдруг обнаружив в книге "Робин Гуд" стихи о мае. Помните?! "12 месяцев в году, 12, так и знай. Но веселее всех в году веселый месяц Май". А он действительно был счастьем для нас, краспивка проростала вокруг детдома, можно было уже подкормиться.

И еще сильнейшая память у меня сохранилась наших о нищих воспитателях. Говорят, откуда вдруг в детдоме появлялась культура. Воспитатели наши были людьми серебряного века, дворяне, или из культурной среды, которую советская власть довела до самого низа – они не могли нигде устроиться из-за своего происхождения. Их пускали туда, где уже никто не мог работать: к беспризорным, таким как мы. А они несли большую культуру, умели играть на фортепьяно, а мы были в первобытном состоянии по человечески в «зародыше» еще – знали уличные песни, Шопен и Бах отдыхали. Воспитатели разучивали с нами песню «Под сосной под зеленою, положите вы меня». Я до сих пор эту песню помню, она меня поражала, я никак не мог понять почему под луной нужно спать. Они, конечно, относились к нам немножко как к дикарям, Они понимали как мы далеки от серебряного века – ростки пробившиеся через асфальт. Но ведь заложили они в душу то, что очень долго не давало погибнуть и остаться в лагерях и мне и моим друзьям. И это было тоже то светлое, которое было в тех черных детдомах, в черном мире войны. 

Самым притягательным местом для детдомовцев был военный госпиталь. За госпиталем было поле, где сажали морковь. В госпитале жуликов не было, а вот мы, преодолев 2 забора и территорию госпиталя, частенько бегали воровать морковь. Однажды мы попали в госпиталь как детская самодеятельность, и мы увидели близко тех, кто с войны. Санитарные поезда проходили все время, а что такое санитарный поезд?- Он курсирует по всей стране, это жилой дом. Они были хороши тем, что из окна нам бросали то кусок хлеба, то какое-нибудь яблоко. Я помню одну из песен с которой мы выступали - из фильма «Свинарка и пастух»: «Стою я рано у окошка, туман печалит мне глаза, играй – играй, моя гармошка, катись-катись моя слеза». 

Но что нас потрясло в госпитале (я это описал в одном из рассказов) это гора кровавых бинтов. Она была выше человеческого роста, тогда мы были маленькие, и казалось, что она выше деревьев. Вот такая свалка. Их некогда было закапывать, их просто меняли. И эта красно-бурого цвета свалка нас поразила, потрясла и напугала. Пирамида бинтов прямо посреди госпиталя. А ведь нас мальчишек никак напугать нельзя было, ни смертью, ничем. Мы все видели…

Все тогда мы работали на фронт. Нам 12 лет уже было, считай, уже взрослые. В Осетии осуждали на смертную казнь уже в 12 лет. С 12 лет в России тоже смертная казнь была. По указу 35-36 годов нас приводили на 4 часа в ЦС (Центральные склады). Это огромные корпуса, где распиливали дерево. Там кстати, очень вкусно пахло. Мы сортировали досочки и из них делали заготовки, которые назывались шины для раненых. Под специальным углом завинчивался шуруп, я помню как раз и завинчивал эти шурупы. Халтурить было нельзя. В награду за хорошую работу нам давали талоны на горячий завтрак. Работа начиналась в 8 часов, а с 6-ти давали завтрак. Именно там я впервые попробовал мясо. Мясо было настоящее, оно пахло мясом. 

В том же ЦСе, я знал, что рабочие воровали казеиновый клей, а казеиновый клей можно было растворить в воде, а потом сделать сыр из него. Кусочек этого сыра очень дорого стоил на рынке.

Когда прорвали блокаду  Ленинграда, к нам в детдом прибыли дети с воспитательницей Ниной Ивановной, или Ниной Петровной. Она, прошедшая блокаду, была потрясена насколько мы были обобшивевшие все. Она за полгода привела детдом в порядок, а нас выпарили, пропустили через санпропускник и мы зажили чистой жизнью, но ненадолго. Она вернулась в свой Ленинград.

Нас звали сиротами, но все относительно: у многих из нас родители были, просто их выбросили на улицу, как в «Швейке». Швейк был тогда просто очень популярный герой. Человек, умевший остроумно говорить, становился у нас Швейком. Нам удавалось иногда попасть в кино, и очередным нашим героем был Богдадский вор. Наш человек. Потому, что мы воровали, он воровал,  и все было нормально и понятно.  Я и мои приятели Шестов и Кедров смогли спастись, выжить и не нарушить законы потому, что у нас были отцы где то на фронте и они спаслись, слава богу, иначе мы бы пошли по той дорожке, по которой пошли остальные, по тюрьмам пошли.

Кстати, несколько человек из этого детского дома написали письма, когда прочитали мою повесть «Ночевала тучка золотая», вдруг выяснилось что кто-то жив остался. Один – два человека. Смолята мы называли их. Еще один очень страшный парень, Шабан. И еще один. Они нашлись вдруг и написали, что они меня не помнят, но из моей «Тучки» они поняли, что это рассказ о детдоме Томилинском. 

Меню сайта
Категории

Наш опрос

Оцените, пожалуйста, качество и количество проведённых массовых мероприятий: выставки, беседы и т.д.
Всего ответов: 567

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0